АПРК К-141 «Курск»
27.04.2004

 

А.В.Варламов
Хозяйские заботы

Часть 4

В первой половине ноября стало понятно, что работы во 2-м и 3-м отсеках протянутся, по крайней мере, до конца декабря, а скорее всего, в этом году не закончатся. Хотя никто об этом вслух не говорил. Поэтому мы стали подумывать, как с учетом этих обстоятельств распределить наши силы. Из отдела руководство все настойчивее интересовалось, когда начнем отпускать людей. Ведь когда комплектовалась наша группа, никто не рассчитывал на такие сроки. Как всегда, в конце года скопились какие-то работы, которые надо было «закрывать», – требовались кадры. Похоже, что Чуксина нам не удастся получить назад, а Старикову хватало работы кинофотооператора. После некоторых раздумий я пришел к выводу, что нам троим, работающим на расчистке завалов во 2-м и 3-м отсеках, надо дать по недельке отдохнуть, чтобы уж потом «тянуть» до конца. Очередность установилась такая: Варламов – Пирожков – Чуксин. Так складывалось по обстановке.

14 ноября я улетел в Питер. А когда через неделю вернулся в Росляково, то почувствовал себя так, как будто и не улетал.

Наутро, облачившись в свою просохшую за неделю и уже привычную «униформу», прибыл на срез. Накануне вечером Сева Чуксин, который в мое отсутствие оставался на 2-м отсеке и в последние дни работал в две смены, познакомил с обстановкой. Тем не менее, поднявшись по трапам лесины и перейдя на «смотровую площадку», был приятно удивлен произошедшими переменами и продвижением работ за неделю. Хотя в самих работах было множество повседневных проблем: то сломался башенный кран, то срывается строп, летит, извиваясь, в сторону носа, и теперь надо его тащить через завалы, выступающее из завалов железо, через ямы и кочки обратно в корму. Надо снова цеплять, снова дергать. Бывало, лопалась серьга, притащат другую – она не подходит. Пускают в ход газовую горелку – греют, подрезают. Это все – время. Трос тащат от среза втроем, как бурлаки. В другой раз рвется сам трос – надо искать новый, опять его подгонять.

Я вовсе не хочу сказать, что организация работ была плохой или люди были неквалифицированные. Наоборот, приходилось удивляться порой, как такелажники умудрялись вытащить какой-нибудь фрагмент конструкции, раздернуть, кажется, намертво сцепившиеся перепутанные трубы и кабели. Просто – бедность нынешняя наша. СРЗ-82 – завод небольшой, особых запасов или разнообразия инструментов и приспособлений не наблюдается. И условия работы нестандартные. Случалось, автокран, вцепившись в железо, раскачивает стрелу вправо-влево, пока не вырвет из кучи две-три трубы. Видели, как собака, вцепившись в противника, мотает мордой из стороны в сторону? Очень похоже. Казалось, что лапы автокрана уже приподнимаются над стапель-палубой, и вот-вот, при очередном рывке, кран опрокинется. А взять башенный кран, который то и дело выходил из строя. Ему положен ремонт каждые шесть лет, а он без ремонта работает восемнадцать! А инструмент: два лома, пять лопат, газовая горелка и маломощная пневматическая турбинка с отрезным кругом. Да, забыл про носилки – наше универсальное транспортное средство, не менее легендарное, чем тачка времен первых пятилеток.

 

В начале этих заметок уже упоминалось о том, с какой почти необъяснимой проницательностью специалисты определяли кусочек взрывчатки, ничем, казалось бы, не отличавшийся от окружающего мусора. Буквально то же самое могу сказать о следователях. Как они отличали среди грязи и мусора, фрагментов искореженных конструкций и оборудования человеческую плоть – никакой логикой не объяснить. Бывало так, что следователь вдруг по каким-то одному ему понятным признакам останавливал работы и начинал тщательно осматривать определенный ограниченный участок. И обнаруживал в конце концов тело или его фрагмент. Мне не раз приходилось попадать в ситуацию, когда следователь, подсвечивая фонарем и указывая направление пальцем, повторял: «Да вот он, вот», – а я ничего не видел. Он видел, а я – нет.

Каждый раз, вступая на стапель-палубу дока, невозможно было отделаться от ощущения нереальности ситуации. На мгновение в глубине души или где-то в подкорке возникала безумная мысль, что все это неправда. Не было ни взрыва, ни гибели лодки. В ту же секунду разум возвращал к реальности. И все равно – до конца нельзя было поверить и примириться с фактом гибели лодки и экипажа. Так же как трудно было представить себе, что это неподвижно застывшее на кильблоках могучее творение техники вскоре будет разобрано, разрезано на части и станет просто безжизненными кусками металла. Хотелось до боли, каждой клеткой тела, верить в чудо: стоит вот сейчас начать процесс ввода энергетической установки в режим, принять нагрузку на турбогенератор, подать электропитание на многочисленные механизмы и системы – и корабль оживет, полутемные и холодные отсеки наполняться светом и теплом. Ведь в кормовых отсеках (кроме 9-го, конечно) на оборудовании и конструкциях даже краска не повреждена. Только неширокая горизонтальная полоса, темная и маслянистая, напоминала о верхней границе затопления отсека.

В первые дни, когда лодка еще не обросла металлическими фермами высоченных лесин, трапами, не опуталась трубами, шлангами, электрическими кабелями, не покрылась переходами и ограждениями, сколоченными из свежеструганных досок, – это ощущение было постоянным, болезненным, почти непереносимым. Черное обрезиненное тело лодки было ровным, гладким и чистым (не считая мелких ракушек ниже ватерлинии). Плавные и благородные обводы корпуса с кормовым оперением напоминали огромного кита, поглотившего людей, как в древнем мифе. И еще напрашивалось невольное сравнение с саркофагом. Естественные звуки и оживление, связанные с началом работ в доке, казались неприличными, кощунственными и воспринимались, как громкий разговор и суета на кладбище или в храме.

Проходя вдоль левого борта лодки (а это приходилось делать как минимум дважды в день, а обычно чаще), нельзя было отделаться от ощущения, что проходишь между рядами могил, и возникало чувство вины, что вот я, с седой головой, иду в теплую светлую каюту, чтобы переодеваться, принимать душ, пить чай, отдыхать, а они, в большинстве своем не прожившие и половину моих лет, лежат в нескольких метрах от меня в отсеках, там, где каждого застала смерть в августе прошлого года

Мы никогда не узнаем всей правды о том, как они умирали, несмотря на самое тщательное расследование. О том, что они успели пережить, о чем успели подумать в последние минуты. Об этом могут рассказать только живые. В самых страшных авариях и катастрофах атомного подводного флота, происходивших до того, всегда оставались живые свидетели, даже в трагедии с «Комсомольцем». На «Курске» живых не осталось. Рассказать некому. Если бы не записка Дмитрия Колесникова, мы знали бы и того меньше.

Второй этап работ на «Курске» – техническое обследование отсеков – в двадцатых числах ноября заканчивался, народ начал разъезжаться, часть кают на «Визире» опустела.

Из нашего отдела первым улетел Вадим Макаренков. Утром получил на своем акте последнюю подпись, прибежал на «Визир», собрал рюкзак (с рюкзаком за плечами приехали только двое – Вадим и Сева) и после обеда уехал на «Соболе» в аэропорт вместе с группой отъезжающих, не имея билета на самолет.

Пропуском для отъезда служил оформленный всеми, кому следовало, подписанный и утвержденный Соколовским акт обследования отсека или отдельной системы. Обследование отсеков и систем АПК «Курск» закончилось.

30 ноября отбыл Колосков, оставив меня временно представлять «Рубин». Вместе с ним улетели Пирожков, Семикин, который подписал акт по обследованию 4-го отсека – единственного из носовых отсеков. Улетел и Слава Николаев, пожалуй, самый популярный из наших обследователей, поскольку всех, включая адмирала Барскова, интересовал спасательный люк 9-го отсека, почему не могли открыть и почему не «присосался» к нему подводный аппарат. У меня осталось впечатление, что Николаев (живой, увлекающийся, по-спортивному собранный и подтянутый, несмотря на свои 65 лет) готов был круглые сутки неутомимо объяснять всем торопливой эмоциональной скороговоркой конструкцию спасательного люка, шлюзовой камеры, давления в ней, положение клапанов системы шлюзования и так далее – как специалистам, так и просто любопытствующим. С этой группой улетел и Яша Баранов. Обследуя систему вентиляции, он обнаружил в 4-м отсеке небольшую иконку святого Пантелеймона, а мне принес ее показать и посоветоваться, что делать. Приобщать иконку к делу было бесполезно, устанавливать принадлежность – бессмысленно. Остановились на том, что он передаст ее отцу Богдану в Никольский собор.

Мы сфотографировались с отъезжающими на память на причале возле трапа «Визира», группа погрузилась в «Соболь» и уехала в аэропорт.

 

После 17.30 караул морской пехоты брал территорию дока под усиленную охрану, и находиться там после этого времени никому не полагалось, кроме дежурно-вахтенной службы. В обычные дни это случалось после 23.30. Шутить с режимом не рекомендовалось: был случай, когда часовой в темноте положил на железную стапель-палубу лицом вниз зачем-то оказавшихся там следователей военной прокуратуры.

Могу засвидетельствовать бережное, почти трепетное отношение ко всем найденным в отсеках предметам, кто бы их ни обнаруживал: участвовавшие в обследовании гражданские специалисты, временный экипаж, рабочие, матросы с «Адмирала Кузнецова» или с «Кондопоги». У всех, от матроса до руководителей, было страстное желание не упустить самой маленькой детали или клочка бумаги, которые могли помочь следствию.

Документы, записные книжки, денежные знаки, всякие мелочи – все несли сразу же следователям, которые тщательно учитывали находки. Такой пример: были найдены наручные часы, они ходили и показывали время, пролежав год на дне морском. Наверное, дорого дала бы фирма за такую рекламу своей продукции.

Шестого декабря прояснилось и похолодало. Под ногами перестало хлюпать. Вода в заливе слегка парит. Вытащили оставшиеся стойки гиропоста – открылась полностью стенка между выгородками гиропоста и «Гранит» – «Беркут». Ее разрезали, сдернули, засняли на видео и вытащили на стапель-палубу. За стенкой увидели стойки «Беркута» и «Гранита», менее разбитые, но более плотно сцепленные между собой и еще более, чем стойки гиропоста, наклоненные в сторону кормы.

Днем сняли маскировочную сеть, закрывавшую вид на разодранный нос «Курска» со стороны залива. Из отсека открылся вид на залив. Видно даже бухту Белокаменную на противоположном берегу, где еще месяц назад маячила баржа «Giant 4». Стало светлее, но непривычно пусто, так и хотелось «задернуть занавеску». Около 21.00 буксиры привели могучий плавкран «Палтус»: завтра будут убирать лежащую на стапель-палубе перед «Курском» выгородку привода носового горизонтального руля левого борта – цилиндр примерно пяти метров длиной и больше трех метров диаметром, общим весом почти 100 тонн вместе с установленными в нем механизмами рулевого привода. Доковому крану такую махину не поднять, не хватает грузоподъемности, он смог только волоком оттащить ее от среза, чтобы не мешала работе.

С «Палтуса» выгрузили сделанный на базе танка тяжелый тягач МТТ-70, лебедку которого решили использовать вместо крана с блоком. Тягач пока поставили в сторонке на стапель-палубе.

Вечером прибыл Дима Александров – на смену Леше Тимофееву, который завтра поутру вместе со Стариковым улетал в Питер. Тимофеев успел описать состояние внутренних конструкций (переборок и настилов) и даже заснять на фотопленку, но акт обследования был не закрыт, поскольку часть конструкций во 2-м и 3-м отсеках еще находилась в завале.

Следующий день – пятница 7 декабря – запомнится мне надолго. Утро было ясным и холодным, с берега дул легкий ветер, слой пара над водой напоминал туман.

На стапель-палубе дока перед срезом «Курска» готовились лебедкой плавкрана тащить этот самый почти стотонный «буль» – выгородку. Посередине расстояния между ним и стоявшим у торца дока плавкраном к стапель-палубе был приварен канифас-блок с заведенным в него тросом, народ был удален на безопасное расстояние. Мы все это видели из отсека, но особенно не обращали внимания, поскольку находились вне зоны работ. Мое внимание было обращено на верх завала, где копошились вооруженцы, следователи, рабочие и матросы. Неожиданно за спиной раздался гулкий звук удара, настил под ногами содрогнулся. Увидел испуганное лицо падавшего навзничь на борт арсенальца. Обернувшись в сторону среза, не сразу заметил мощный канифас-блок в метре от меня, который, как оказалось, оторвался и, перелетев через «буль», упал в отсеке. Никто не успел рта раскрыть. Всегда все замечавший Виноградов рассказывал потом, что блок взлетел довольно высоко и, кувыркаясь, спускался по наклонной траектории в отсек под углом 45 градусов. Траектория его полета оказалась для нас с арсенальцем счастливой: пролегай она чуть повыше, блок не зацепился бы за уступ настила, остановивший его дальнейшее движение, а скользнул бы дальше по палубе, сокрушая по дороге нас. Бог оказался милостив. Несколько дней потом внутренне вздрагивал, проходя мимо этого места.

В выгородке КАСУ-КСППО нашли черновой вахтенный журнал, доведенный до 8.00, и «чистовой» – до 6 часов 20 минут 12 августа 2000 года. Вечером, когда башенный кран был занят возведением на стапель-палубе перед срезом эстакады из кильблоков для установки тягача, автокраном выгружали выдернутые приборные стойки. Найденные сигнальные патроны (около 30 штук) отнесли в вагончик, там их оприходуют вооруженцы, пересчитают и передадут куда надо.

 

Все последующие дни были похожи один на другой. Шла упорная расчистка завала перед 36-й переборкой. С утра до обеда, с обеда до ужина, с ужина до нуля, но чаще всего – до 23 часов 30 минут. Бригады такелажников меняются: одна днем, другая вечером. Воскресенье – рабочий день, зато по субботам – укороченный, до 17 часов. Упорно сдергивают тягачом (то есть лебедкой тягача) фрагменты конструкций, трубы, арматуру, кабель, электронные стойки, вентиляторы, воздухоохладители, электротехнические щиты, соединительные ящики. Все это щедро перемешано с каким-то промасленным донным илом (должно быть, от глины), сцеплено между собой накрепко и расцепляться не хочет.

Теперь-то мы знаем: взрывная волна по левому борту прошла с большей разрушительной силой, чем по правому. По высоте сила взрыва (и степень разрушения) уменьшалась сверху вниз. Распространение взрывной волны в корму и перемещение механических масс остановила устоявшая на месте кормовая переборка 3-го отсека (49-й шпангоут). Разрушенные конструкции и оборудование двух верхних настилов 3-го отсека образовали плотный завал в районе 40-го – 49-го шпангоутов, придавив все, что было ниже. На уровне между первым и третьим настилами с носа завал был сдавлен и подперт оторванной от корпуса и сместившейся в корму на расстояние от двух (на правом борту) до четырех (на левом борту) метров средней частью переборки 36-го шпангоута. Деформированные, смятые и разорванные первый и второй настилы почти по всей длине отсека были оторваны от прочного корпуса и провалились вниз вместе с разрушенным оборудованием. На левом борту – до двух метров, на правом – примерно на метр. Вместе с настилами обрушилось все, что на них размещалось.

Вот такой была обстановка в отсеке, когда мы покидали Росляково в конце декабря, чтобы встретить Новый год в кругу семьи. А вернулись в Мурманск вечерним рейсом 8 января.

 

Утром все тот же «Соболь» привез нас в Росляково.

Все вокруг – и пирс, и док, и застывший в нем «Курск» с приткнувшимся с правого борта ПКДС-14, – все было знакомым и привычным. В доке было малолюдно, тихо. Статичность общей картины дополняла тишина и спокойствие на ПКДС-14, где в ноябре было не протолкнуться. Обычная утренняя оперативка тоже была спокойной и короткой. Но эти тишина и спокойствие были обманчивы. Просто установился нормальный, ровный рабочий ритм, а фронт работ еще к середине декабря сузился, как бы локализовался, сосредоточившись в районе среза, то есть во 2-м и 3-м отсеках.

Работы возобновились накануне, 8 января. Продолжалась начатая еще в декабре разборка завала на уровне первого – второго настилов в районе 41-го – 49-го шпангоутов с левого борта. Одновременно уже начали резать (где это было возможно) на три части оставшийся кусок переборки 36-го шпангоута на левом борту. За переборкой, ближе к левому борту, образовалась яма, из которой через верхний край переборки перебрасывали-перекатывали мусор, куски труб и кабеля, не очень подъемные вентиляторы и клапаны. Ближе к ДП извлекали при помощи тягача приборные стойки системы целеуказания, вентиляторы, фильтры, воздухоохладители, арматуру и трубы системы микроклимата контейнеров и отсечных узлов вентиляции, выдергивали перепутанные пучки кабеля. Все это сбрасывалось вниз с последующей перегрузкой автокраном на подошву дока. Непрерывно очищали третий и четвертый настилы от мусора и мелкого хлама, сгребая лопатами, укладывая на носилки и перенося в контейнеры в носовой части отсека. Для обеспечения безопасности работ демонтировали нависавшие сверху над головами работавших конструктивные элементы выгородки гидроакустики на правом борту.

 

Таким образом, к середине января все было готово к началу разборки постов ПППС-ЗАС и демонтажу аппаратуры радиосвязи. Оставалось только ждать команды, чтобы выгрузить последний фрагмент 36-й переборки с левого борта и отодрать временные кожуха в районе ДП.

Это знаменательное событие, к которому следствие стремилось с первого осмотра отсека в конце октября прошлого года, произошло 16 января. Теперь главными действующими лицами были уже не торпедисты, а специалисты по радиосвязи во главе с капитаном 2 ранга Дьяковым. Из завала извлекли первые приборные стойки аппаратуры ЗАС, располагавшиеся в носовой части поста. Началась их идентификация, освидетельствование. Одновременно продолжали продвигаться в глубь завала в районе ДП (40-й – 43-й шпангоуты) на уровне третьего настила – для улучшения доступа к аппаратуре.

На следующий день отрезали и удалили решетки, которыми перед новогодними праздниками были заварены вырезы на прочном корпусе с левого борта, – чтобы вытаскивать крупногабаритное оборудование башенным краном, так как тягачом выдернуть его из завала в сторону носа оказалось невозможно. Таким образом вытащили вентиляторы и аппараты УРМ системы электрохимической регенерации воздуха.

В течение двух дней носовая часть поста радиосвязи была демонтирована, но дальше дело затормозилось. Уперлись в прикрывавший пост ПППС-ЗАС сверху завал из настила и разрушенной выгородки поста целеуказания. Пришлось резать смятый и разрушенный настил и выдергивать его мелкими фрагментами с помощью тягача, вперемешку с разрушенным оборудованием. Так прошла вторая рабочая неделя в январе.

В понедельник, 21-го, рабочий день оказался малопродуктивным: из-за низкой температуры воздуха (минус 20 – 25 градусов) не смогли завести двигатель тягача. Не было и автокрана.

Морозы ударили вдруг, неожиданно, но работы продолжались.

Каюты, расположенные на третьем настиле по правому борту, были уже очищены от мусора и обломков оборудования. В них сохранились металлические обрешетники, и вообще они носили следы не очень значительных разрушений. Зашивка подволока сияла абсолютной белизной краски, на фоне общего хлама в отсеке каюты выглядели даже чистенькими. На подволоке сохранились коробки ШДА (шланговых дыхательных аппаратов), некоторые даже с крышками. В каюте командира БЧ-5 на стенке – коммутатор ГГС и телефонный аппарат АТС, умывальник. Не разрушены были выгородки расположенных у кормовой переборки двух гальюнов и умывального помещения, за исключением сорванной двери. Прямоугольник выреза в переборке вблизи ДП напоминал о начале ноября прошлого года, когда из прохода долго и упорно вытаскивали через этот вырез шкаф питания КАСУ, которым было зажато тело подводника. Доступ в каюты на правом борту и тогда был довольно свободный, приходилось только перешагивать через размокшие и обрушившиеся асбосилитовые панели каютных переборок, и было темно. Обнаруженная в сейфе закупоренная бутылка коньяка была целехонька вместе с содержимым («жидкостью коричневого цвета», как записано в протоколе). Установленное за каютами на бортовине оборудование повреждений не имело...

Над этими каютами на втором настиле у 36-й переборки находился отсечный пост живучести, а кормовее – командирский жилой блок (каюта, гальюн-умывальник). Все это было разрушено, вместе с двумя верхними настилами обрушено вниз и находилось в завале, который теперь был уже разобран.

На этой же неделе в 3-м отсеке были обнаружены последние три тела погибших подводников.

В течение первых двух дней следующей недели, 28-29 января, разбор завала и демонтаж оборудования в районе постов ПППС-ЗАС и СПС были завершены.

 

В районе 2-го отсека не были до конца обследованы сохранившиеся помещения ниже четвертого настила: аккумуляторная яма, провизионная кладовая, цистерны пресной воды и небольшой трюм в кормовой части отсека, примыкавший к 36-й переборке. Теперь, когда обследование 3-го отсека по существу было закончено, дошли руки и до этого района. Крыша провизионки была разрушена, а внутри заполнена разным хламом. Продуктов там, во всяком случае, не было, если не считать полиэтиленовых бутылок с минеральной водой. Вот этот хлам и надо было выгрузить, в первую очередь – на предмет возможного наличия взрывчатых веществ (ВВ).

В первых числах февраля еще продолжалась расчистка провизионной кладовой с целью обнаружения ВВ, выгрузка аккумуляторов и демонтаж конструкций аккумуляторной ямы и цистерн пресной воды. Но оставалось еще пространство в нижней части прочного корпуса в районе 1-го отсека (14-й – 18-й шпангоуты), в виде смерзшегося массива, состоящего из ила, песка и разного мелкого хлама. Надо было удалить оттуда взрывчатые вещества или убедиться в их отсутствии. На месте этого завала смонтировали временную систему трубопроводов и подали пар. Размороженную массу (ил, песок, мусор) лопатами грузили в контейнер, который затем краном перемещали на специально подготовленную площадку на стапель-палубе, где и производилась промывка и сортировка содержимого на предмет обнаружения взрывчатки. К поиску людей и к техническому обследованию 2-го и 3-го отсеков это уже не имело прямого отношения. Наша миссия заканчивалась.

К этому времени оставались не закрытыми (не подписанными) два документа: акт обследования внутренних корпусных конструкций во 2-м и 3-м отсеках и общий акт обследования 2-го и 3-го отсеков АПК «Курск». Последняя неделя нашего пребывания в Росляково прошла в спешном оформлении этих актов. Жизнь группы переместилась в каюты «Горизонта», где в любое время дня и ночи писали, обсуждали, редактировали, набирали текст на компьютере, исправляли, уточняли, снова набирали, распечатывали. Акт обследования конструкций был готов раньше: там надо было меньше собирать подписей. Наконец был оформлен и акт обследования 2-го и 3-го отсеков на 17 страницах, согласованный с управлениями Северного флота: техническим, минно-торпедным, ракетно-артиллерийского вооружения, связи, с радиотехнической службой, а также с командиром временного экипажа АПК «Курск» и командирами всех боевых частей. Акт был утвержден заместителем командующего флотом по вооружению и эксплуатации вооружений контр-адмиралом Соколовским. Михаил Игнатьевич вынес на своих плечах тяжесть ответственности за организационную и техническую часть обследования лодки, являясь руководителем работ в доке с первых осенних дней, решая возникавшие ежедневно проблемы спокойно, без крика и адмиральских разносов.

6 февраля все рубиновцы во главе с Колосковым в последний раз пришли на срез, поднялись по трапу и спустились в отсек. Уже не работать – прощаться. Внутри было непривычно пусто и тихо. Перед срезом не ревел тягач, не мельтешила стрела автокрана, В носовой части отсека, у самого среза, пятеро матросов работали лопатами, перекидывая размороженную грязную жижу в стоявший тут же контейнер. Дверь такого знакомого вагончика, куда мы, закоченев, бегали отогреваться, была заперта, темный квадрат окна не манил теплом и уютом.

Работами руководят подполковник юстиции Запесочный и капитан 2 ранга Богданов из МТУ Северного флота. Неугомонный Запесочный показывает на цилиндрический предмет на стапель-палубе: «Посмотрите, что мы там нашли, интересно». По привычке смотрим. Почти целый отсек торпеды с двигателем. Да, такого вроде не было еще...

Постояв в ставшем таким просторным и светлом отсеке, сфотографировались на память, вылезли из отсека и пошли вдоль борта лодки назад, на выход из дока. Последний раз. Больше мы сюда не вернемся.

 

8 февраля мы с Пирожковым покидали Североморск последними из рубиновцев.

Прощай, «Ваенга», спасибо за приют! Знакомые улицы «лучшего города Заполярья» бежали навстречу. Взобравшись на сопку, проехали пост ГАИ на въезде в город, промелькнуло Сафоново, «столица авиации флота», впереди на сопке справа от дороги показалась церковь, за которой начиналось Росляково. Вот и крутой поворот вниз, в поселок и дальше, к воротам СРЗ-82. Сегодня мы туда не сворачиваем, нам прямо – на Мурманск...

© ЦКБ МТ «Рубин», 2003

[...назад]
 

 

Оглавление

А.В.Варламов

Хозяйские заботы

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

 

 

 

 

 

Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Хостинг предоставлен НТЦ «Интек».
© 1997-2010, РПФ.РУ, Submarina.Ru.