АПРК К-141 «Курск»
27.04.2004

 

А.В.Варламов
Хозяйские заботы

Часть 2

О хозяевах 2-го и 3-го отеков уже упоминалось. Там было по два человека на отсек. Сделано это было с учетом большого объема работы и возможной длительностью обследования этих отсеков в связи со значительными разрушениями. И вообще – для подстраховки. Предполагалось, что Ярослав Чуксин и Павел Стариков на первых порах будут работать под руководством более опытных Варламова и Пирожкова и плавно переходить к работе в самостоятельном режиме. Зная Чуксина как широко эрудированного и способного молодого инженера, а Старикова – как оперативного и любознательного, всегда готового без лишних разговоров взяться за любое дело, мы были уверены в правильности выбора. 4-й отсек, жилой, обеспечивал Алексей Семикин, добросовестный работник, скрупулезно доводящий всякое дело до конца. Вадим Макаренков прекрасно ориентировался в ограждении выдвижных устройств, знал все пролазы и закоулки. Районом надстройки ведал Сергей Костриков, корпусник по специальности.

Отсеки с 5-го по 9-й находятся в ведении 4-го (энергетического) отделения бюро. На «Курске» 5-й и 5-бис (отсеки вспомогательных механизмов) обслуживали молодые конструкторы Илья Макашов и Олег Гришаев. Хозяевами 7-го и 8-го (турбинных) отсеков были Николай Наумов и Константин Хайновский, участвовавшие в проектировании и строительстве этих отсеков. С ними, как бы уравновешивая присущую обоим живость и подвижность, работал спокойный и невозмутимый Алексей Рыбаков, манерами и габаритами напоминавший большого медведя. К сожалению, пятого ноября Хайновский улетел в Питер на похороны отца и назад уже не вернулся.

6-м отсеком «командовал» Юрий Шантыр, который работал хозяином реакторного отсека еще на проекте 667А и чувствовал себя в этом сложном и ответственном отсеке, как рыба в воде. Пультом управления ГЭУ (главной энергетической установкой) занимался молодой специалист Петр Трусов. Хозяином концевого, 9-го отсека был один из старейших наших компоновщиков Эдуард Андреев. Всплывающая спасательная камера (ВСК), люки и аварийно-спасательные устройства и системы находились в ведении Владислава Николаева из отдела судовых устройств. Как единственный специалист этого профиля от «Рубина» он был при обследовании одной из самых популярных личностей. Осмотром прочного и легкого корпусов должны были заниматься Валерий Баруев и Георгий Рубанов, находившиеся в Росляково с начала доковой операции.

Вот такому, не слишком многочисленному, конструкторскому коллективу предстояло на первом этапе участвовать в обследовании «Курска», представлять бюро-проектанта корабля и непосредственно работать со следователями ГВП. Возглавлял представительство «Рубина» на Северном флоте заместитель главного конструктора В.Колосков. Ему активно помогал в качестве непосредственного руководителя группы Сергей Чихалов, с которым мы успешно решали многие оперативные вопросы. Общее руководство в первый, самый напряженный период обследования осуществлял в Росляково генеральный конструктор Баранов.

 

Плавпирс утыкался в причал прямо перед носом нашего «Визира». Перед ним был установлен КПП с вертушкой для прохода и двойными воротами, внешними и внутренними, для транспорта. Здесь надо было обменять удостоверение личности на пропуск и мимо стоявшего рядом с КПП отдельного домика контрольно-дозиметрического пункта (КДП) спуститься на широкий металлический плавпирс из нескольких соединенных между собой секций.

При возвращении с дока надо было войти в стоящий на пути домик КДП, провериться на предмет радиационного загрязнения и только после этого, выйдя через другую, «чистую» дверь, получить в окошечке перед вертушкой свой паспорт в обмен на пропуск.

В конце пирса открывалась справа стапель-палуба приткнутого сбоку дока, ограниченная с бортов на всей своей 300-метровой длине двумя башнями, поднимающимися вверх подобно крепостным стенам. Ширина открытой с торцов стапель-палубы между башнями – 65 метров. Правильнее сказать, что пирс притыкался своей последней, развернутой под углом секцией к стапель-палубе громадины дока. Середину дока, ближе к носу, занимал установленный на кильблоки «Курск». К его правому борту в районе кормовых отсеков прижалось еще одно судно – несамоходное. Это была плавучая контрольно-дозиметрическая станция (ПКДС-14), которая своим правым бортом почти упиралась в башню дока. Между противоположной башней дока и левым бортом «Курска» оставалась широкая свободная полоса – транспортная магистраль, соединявшая берег и пирс с разрушенной носовой частью «Курска».

Ступив на еще мокрую стапель-палубу, мы увидели «Курск» со стороны кормы. Никаких следов аварии не было заметно. Тускло поблескивали серповидные лопасти винтов, перья горизонтальных рулей были слегка опущены вниз, на погружение. Резиновое покрытие в районе кормовой оконечности и с левого борта (по крайней мере, в районе кормовых отсеков) также не имело видимых повреждений. Вид был такой, как будто корабль стал на плановое докование.

Через некоторое время мы отправились к будущему «рабочему месту». Миновав темное и мокрое узкое пространство между АПК и ПКДС, подошли к изуродованной носовой части корабля, к месту, которое теперь в оперативных радиотелефонных переговорах официально будет именоваться вторым подъездом, а в обиходе – просто срезом. Картина предстала ужасная. Никакого ровного распила корпуса, как мы это себе представляли, не существовало. Разорванные взрывом неровные края прочного и легкого корпусов выступали в верхней части в районе 17-го – 18-го шпангоутов, ниже – в районе 15-го. В килевой части прочный корпус выступал в нос в виде языка, доходившего до 11-го шпангоута. Вверху обшивка прочного корпуса оторвана от 17-го шпангоута, как бы приплюснута вниз на расстоянии одной-двух шпаций. С правого борта оторванная от набора обшивка в районе 12-го – 15-го шпангоутов также загнута внутрь отсека. С левого борта перед срезом – цилиндр прочной выгородки носового горизонтального руля вместе с фрагментом прочного корпуса (6-й – 12-й шпангоуты) как бы висит в воздухе, соединенный с кораблем довольно узкой перемычкой. Позже посчитали общую массу этой «воздушной» конструкции вместе с установленным внутри цилиндра оборудованием – что-то около 100 тонн. Кормовее с левого борта видна сохранившаяся часть цепного ящика, сверху свисает якорь-цепь.

Насколько можно было видеть со стапель-палубы, сплошной завал из разрушенных и искореженных конструкций и оборудования, перемешанных с донным грунтом, начинался внизу от района 11-го – 12-го шпангоутов и, постепенно повышаясь, уходил в корму. Переборка между 1-м и 2-м отсеками выше завала отсутствовала. В глубине 2-го отсека на подволочной части прочного корпуса просматривались загнутые в корму оборванные трубы перископов и комингс всплывающей спасательной камеры (ВСК) с входным люком, с обеих сторон которого, на самом верху завала, лежали две мощные балки торпедных стеллажей. Верхняя граница завала в районе ДП подходила почти вплотную к входному люку в предкамеру ВСК, далее в корму достигала подволока прочного корпуса, и снизу было невозможно разглядеть что-нибудь определенное. С носа, в районе 13-го – 18-го шпангоутов, из завала выступал крупный фрагмент обшивки прочного корпуса (как определили позже – верхняя часть правого борта, район 9-го – 16-го шпангоутов).

 

Не знаю, с каким чувством смотрели на открывшуюся картину разрушений остальные присутствующие. Кому-то из них, вероятно, вообще не приходилось раньше бывать на подводных лодках. Другие в той или иной степени представляли, что такое АПК проекта 949А.

Но ни один из них, уважаемых профессионалов своего дела, не мог знать, как формировался 2-й отсек, как компоновался ГКП, какие жаркие споры разгорались вокруг расположения и состава оборудования рабочего места командира. Почему и при каких обстоятельствах боевой информационный пост (БИП) очутился на левом борту в носу, возле двери в пост штурмана, в то время как на первых двух лодках (проект 949) он располагался в кормовой части ГКП? Всех мельчайших подробностей процесса компоновки отсека не знает даже генеральный конструктор. О них знает только тот, кто сам компоновал ГКП, начиная с первого листа формата А4. Так же, как все нюансы компоновочных решений 3-го отсека известны до конца, простите, только автору этих строк да покойному Володе Зотову, бывшему минеру ПЛ 613-го проекта, прошедшему с ней от Полярного до Владивостока Северным морским путем. После увольнения в запас он больше тридцати лет занимался компоновкой центральных отсеков подводных лодок. А 3-й отсек проекта 949 начал с тетрадного листа и вел до конца строительства головной лодки. Мы провели с ним много вечеров в опустевших комнатах отдела, доказывая друг другу свое техническое решение или обсуждая вместе вариант компоновки того или иного района отсека.

Потом эти бесконечные разговоры перенеслись непосредственно в отсек строившейся в Северодвинске головной лодки, заводской номер 605, представлявший собой в то время гулкий ржавый цилиндр, постепенно насыщавшийся конструкциями и оборудованием.

А еще позднее, когда выведенный из цеха корабль уже стоял у заводской стенки, а залитые электрическим светом отсеки блистали свежей краской, пришла пора оценки результатов мучительных раздумий и восьмилетнего напряженного труда. Мы внимательно прислушивались к замечаниям военной приемки, государственной комиссии, первого экипажа лодки, думая о будущем и прикидывая, с какой очередной серийной лодки можно внедрить то или иное предложение.

Создание подводной лодки, одного из самых сложных инженерных сооружений – процесс длительный, многоступенчатый и достаточно консервативный. В том смысле, что многие решения, принятые в условиях неопределенности на ранних стадиях проектирования, в дальнейшем уже трудно изменить. С другой стороны, изменения неизбежны: совершенствуется техника, меняются условия эксплуатации, и эту неизбежность надо постоянно иметь в виду с самого начала проектных разработок.

Третья лодка серии, заводской номер 617, строилась уже по модернизированному проекту – 949А. Потом вносились отдельные изменения на ПЛ заводские номера 619, 637, на некоторых последующие лодках серии. При этом носовых отсеков (особенно 2-го, 3-го) эти изменения касались в большей степени, чем других. Каждый раз мы старались не ухудшить эти самые сложные по насыщенности отсеки (управления и радиоэлектронного вооружения – РЭВ), а если появлялась возможность – улучшить компоновку отдельных районов. И вот теперь эти сотни раз просчитанные и измеренные до миллиметров упорядоченные пространства отсеков предстали пред нами бесформенной грудой железа и разодранным прочным корпусом. Где-то внутри этого могильного холма, который предстояло раскопать и выгрузить, находились останки погибших подводников. Сколько их там? Этого не знал никто. Еще неизвестно было, сколько погибших моряков находится в 4-м, а также в каждом из кормовых отсеков. Кроме 9-го, где счет был точный: 12 подняли на поверхность, 11 еще лежат в отсеке, в котором уже работала группа осмотра.

Об этом и о многом другом думал я под впечатлением увиденного, одиноко шагая по мокрой стапель-палубе к выходу из дока вдоль неподвижной черной громады лодки. С левого борта не было видно ни лесов, ни переходов, ни развороченного носа. Прилепившиеся к нижней части корпуса моллюски, по верхней границе расположения которых можно было определить крейсерскую ватерлинию лодки, только подчеркивали обыденность и мирный характер картины. Казалось невероятным, что в десяти метрах отсюда в затопленных и еще не осушенных отсеках уже второй год лежит более ста трупов.

 

А пока на стапель-палубе у среза собралась немногочисленная группа людей, которые представляли следственную бригаду, проектные и конструкторские организации, службы строителей и технологов СРЗ-82, а также управления и службы Северного флота и ВМФ. Стали, с учетом увиденного, обсуждать план действий. Все ходили, смотрели, предлагали. Решили установить лесину с правого борта в районе 15-го шпангоута, а с нее в отсек перекинуть деревянные леса на уровне второго настила. В доке два башенных крана, но они были заняты, следовало ждать, пока освободятся. Было около 17 часов, работы шли по всему кораблю, реальный срок сооружения лесов сдвигался на завтра.

Была и другая причина задержки. Все руководители следствия занимались срочным решением многочисленных процессуальных и организационных вопросов, связанных с эвакуацией тел подводников из еще не до конца осушенных кормовых отсеков. Подниматься в отсек без разрешения руководителей следствия было нельзя.

Предстояло завтра подняться в отсек в районе среза, чтобы осмотреться. Прежде всего надо было осмотреть выступающий из завала крупный отломившийся фрагмент прочного корпуса и наблюдавшееся со стапель-палубы нагромождение металла в районе ГКП, а также определить возможность продвижения по верху завала от среза в корму, в сторону 3-го отсека.

На следующий день около 15 часов все, говоря протокольным языком, участники следственного действия во главе с появившимся наконец следователем по особо важным делам следственного управления ГВП подполковником Чернышевым, собрались на борту ПКДС-14. После выполнения формальностей в соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом, отправились к срезу – там уже были готовы леса. Стоявший внизу строгий часовой тщательно проверял по списку каждую фамилию. Поднялись наверх, где на уровне второго марша трапа от лесины на лодку был перекинут достаточно широкий переход из досок, имевший ограждение с двух сторон. Противоположный конец перехода утыкался в склон завала, как в берег. Дальше рабочие, устанавливавшие леса, двигаться не имели права.

Следователи и специалисты осмотр панорамы отсека от среза в корму начали с площадки лесины. Затем прошли в конец перехода и по верху завала в районе ДП продвинули вперед доску. Сначала одну, затем другую. Рассредоточившись на переходе и шатких узких досках, где двоим было не разойтись, еще некоторое время знакомились с окружающей обстановкой, обмениваясь впечатлениями и отвечая на вопросы следователей, которые одновременно вели видеозапись поверхности завала.

Видимая поверхность завала состояла из фрагментов прочного и легкого корпусов лодки, внутренних корабельных конструкций, электронной аппаратуры, корабельной аккумуляторной батареи, аккумуляторов торпед, спутанных пучков электрических кабелей, аппаратуры электрических сетей и приводов вспомогательных механизмов, механизмов и конструкций торпедного комплекса, трубопроводов и арматуры общекорабельных систем и систем обслуживания ракетного комплекса. В носовой части из завала выступали крупные фрагменты прочного и легкого корпусов, а также оборудования, размещавшегося между корпусами, в надстройке.

На всем протяжении 1-го и 2-го отсеков поверх завала наблюдалось множество корпусов аккумуляторных баков, в основном полностью сохранившихся, разрушенных фрагментов самих аккумуляторов. Две массивные балки устройства быстрого заряжания (УБЗ), которые были видны еще со стапель-палубы дока, как бы венчали эту громадную груду искореженного железа. Крупный фрагмент прочного корпуса в районе 13-го – 18-го шпангоутов, обломившийся при отрезании 1-го отсека, предстояло выгрузить в первую очередь, чтобы освободить фронт дальнейших работ.

Видимая поверх завала верхняя часть обшивки прочного корпуса от 19-го шпангоута в корму не имела разрывов или вмятин, сохранила цилиндрическую форму и представляла собой изнутри чистую окрашенную поверхность красно-коричневого цвета с сохранившимися на ней отдельными фрагментами теплоизоляции в кормовой части 2-го отсека. Никаких явных следов пожара в 1-м и 2-м отсеках не наблюдалось, что подтверждало и состояние верхней части обшивки прочного корпуса, а также изоляции электрических кабелей и обнаруженных резинотехнических изделий.

После визуального осмотра со «смотровой площадки», а проще – с лесов, убедившись в том, что взрывоопасные предметы не наблюдаются, начали планомерное обследование отдельных видимых участков с носа в корму, сначала по одному борту, затем по другому. Предварительно каждый участок внимательно осматривался специалистами-взрывотехниками, а также торпедистами под предводительством энергичного и деятельного капитана 1 ранга И.Шавырина.

Забегая вперед, надо сказать, что обследование носовых отсеков (1-го, 2-го и 3-го), в отличие от остальных, не делилось на этапы. Эти отсеки не передавались временному экипажу до окончания обследования. Технические мероприятия проходили одновременно со следственными действиями, в обеспечение последних и зачастую их опережая. Последних погибших подводников откопали в конце января. Последний фрагмент торпеды обнаружили в первых числах февраля, а размороженные остатки ила и песка промывали и просеивали на предмет обнаружения взрывчатки вплоть до марта.

Время от времени службой радиационной безопасности производились замеры, радиационного загрязнения не обнаруживали. Зато визуально обнаружили фрагменты торпед УСЭТ-80, электронные платы, детали торпедных стеллажей. В связи с наступлением темноты и обнаружением «возможно взрывоопасного предмета» осмотр и видеозапись после 19 часов были остановлены.

Так прошел первый день обследования 1-го и 2-го отсеков. Повезло с погодой: было ветрено, но без осадков, к обеду стало проглядывать солнце, температура воздуха не опускалась ниже минус одного градуса по Цельсию.

 

С утра 27 октября, которое оказалось пасмурным, сырым и теплым, в течение двух дней – субботы и воскресенья – в районе 1-го и 2-го отсеков продолжался осмотр поверхности завала.

Уложенные в районе диаметральной плоскости (ДП) доски постепенно продвигались в корму, увеличивая площадь своеобразной «смотровой площадки». Это был безопасный плацдарм, с которого осматривались пологие склоны завала. Склоны и углубления в них методично обследовались район за районом. Сначала выбранный участок осматривался специалистом-взрывником и торпедистами (чаще всего это был Шавырин, который норовил всюду успеть первым); остальные, напрягая зрение, помогали сверху, со «смотровой площадки», указывая на все подозрительные предметы (или могущие представлять интерес). После такого обследования участок считался безопасным, по нему можно было ходить, и следом начинали работать остальные специалисты. Когда доски достигли темной дыры на левом борту в районе 36-й переборки, появилась возможность впервые заглянуть в 3-й отсек со стороны 2-го. В это время уже были смонтированы два светильника, похожие на прожекторы.

Все неокрашенные металлические предметы за время нахождения в воде покрылись продуктами окисления, которые от прикосновения легко осыпались. Поэтому не только перчатки, но и вся одежда (шапка, ватник, штаны и ботинки) казалась измазанной не то мелом, не то известкой.

Потом мы осматривали то, что осталось от КПС. Собственно, не осталось ничего. Разорванный и смятый фрагмент крыши выгородки распластан взрывной волной на подволочной части прочного корпуса. Такая же смятая и разодранная стенка прижата к бортовине. Никаких следов аппаратуры не просматривается. Под подволоком, за отогнутым кверху листом переборки, обнаружили первую документацию: разбухшие гроссбухи инструкций и технических описаний, различные наставления, вахтенные журналы учета работы аппаратуры. Листы после годичного пребывания в воде слиплись между собой, записи расплылись, текст с трудом поддавался прочтению. Все это было мокрое и маслянистое. Это оказались, кажется, первые документы, найденные в районе 2-го и 3-го отсеков. Позже, по мере разбора завала, разнообразную техническую документацию будут выгружать мешками.

Вначале все внимание обследователей было обращено на обнаружение взрывчатых веществ. Это продолжалось и впоследствии. Но в первые дни необходимо было убедиться в возможности безопасного выполнения работ. Часть торпед при взрыве могла разрушиться, но не взорваться. Не могу сказать, насколько обоснованными были опасения, внушенные нам, непосвященным, взрывотехниками и вооруженцами, но в первый период обследования все невольно смотрели под ноги, прежде чем ступить. Правда, вниз приходилось смотреть не только из опасения взлететь на воздух, но и чтобы не поломать ноги, пробираясь по завалу. Поверхность завала отнюдь не была ровной и гладкой, из него торчали разные железяки с острыми и рваными краями, между которыми легко было провалиться. Можно было также, карабкаясь по завалу наверх, схватиться рукой за какую-нибудь торчащую из завала трубу и вместе с ней полететь вниз, на груду острого металла. В случае обнаружения предмета, напоминающего взрывчатку, работы останавливались, взрывотехник тут же делал экспресс-анализ с помощью вещества «Антивзрыв». Процедура анализа была несложной. С предполагаемого взрывоопасного предмета делался соскоб, на него из баллончика распылялось немного аэрозоля, и взрывотехник визуально определял наличие гексогена и тротила по реакции исследуемого образца. Если анализ подтверждал подозрение, по рации вызывалась машина с надписью на ветровом стекле «Разминирование», взрывоопасный предмет с соблюдением мер предосторожности перекочевывал в ее кузов, а работы не возобновлялись, пока машина не отъезжала со своим грузом. Перерыв в работах был единственным неудобством, которое мы при этой процедуре испытывали, потому что, особенно первое время, пока технология эвакуации взрывчатых веществ не была отработана, машину зачастую приходилось ждать долго. Иногда она была занята и не сразу освобождалась. В дальнейшем, в периоды, когда взрывчатка попадалась «густо», машина дежурила прямо у среза, что сокращало время эвакуации. Способность, с которой вооруженцы визуально определяли среди другого хлама, перемешанного с грязным илом, ничем, казалось бы, не выделяющийся кусок именно взрывчатки, была поразительной и напоминала способность собаки-ищейки.

Обследование 2-го, 3-го и оставшейся части 1-го отсеков имело свои особенности, обусловленные не только степенью их разрушения, но также тем обстоятельством, что в этом районе должны были находиться «вещественные доказательства», с помощью которых можно было реконструировать трагические события августа 2000 года и приблизиться к разгадке гибели лодки. Поэтому первоочередной задачей наряду с поиском людей и взрывчатых веществ было обнаружение любых фрагментов торпедного вооружения и обслуживающих его систем. Естественно, что в группу обследования первых двух отсеков (отдельной группы по обследованию 1-го отсека сформировано не было, оставшаяся часть 1-го и 2-й отсек обследовались как единый район) входили большей частью специалисты по торпедному вооружению. В первый период работами руководил заместитель начальника управления подводных вооружений (УПВ) ВМФ капитан 1 ранга Г.Мелентьев. Его роль заключалась в организации работ в районе среза и их техническом и организационном обеспечении. Мне редко приходилось видеть такой спокойный стиль руководства. С неизменной записной книжкой, которую он не выпускал из рук и куда заносил все факты, сроки и фамилии, методично обходил он все участки работ, в которых, кроме следователей прокуратуры и технических специалистов, работавших непосредственно в отсеке, были задействованы службы завода, Северного флота, а также другие организации. Говорил со всеми ровным голосом и доброжелательно, слушал внимательно, никогда не торопился и не суетился, не ссылался на занятость.

Непосредственно в отсеке работой по торпедному комплексу руководил начальник отдела УПВ ВМФ капитан 1 ранга И.Шавырин, неутомимый в работе и обладавший, в отличие от своего начальника, характером эмоциональным и увлекающимся. После их отъезда «археологическими раскопками» в отсеке в части торпедного вооружения руководили заместитель начальника отдела УПВ ВМФ капитан 1 ранга А.Степаненков, заместитель начальника МТУ Северного флота капитан 1 ранга А.Миронов, капитаны 2 ранга А.Богданов (МТУ Северного флота) и И.Лукашенко (1-й ЦНИИ МО). Стиль работы этих офицеров отличался тем, что, несмотря на свои высокие звания и должности, они сами работали до изнеможения лопатами и ломами, перетаскивали тяжести, копались в грязи, руками перебирая содержимое завала.

Нельзя не упомянуть о колоритной фигуре заместителя главного конструктора по вооружению СПМБМ «Малахит» М.Виноградова, работавшего на завале с первого дня. Почти всегда без шапки, с густой копной черных с проседью волос и такой же пышной бородой, внешне очень похожий, даже разрезом глаз, на актера Волонтира в роли Будулая из известного кинофильма, он и в работе больше напоминал кузнеца-молотобойца, чем инженера. Без дела не мог оставаться ни минуты, хватался за все, за что можно схватиться, ворочая тяжестями, требовавшими приложения сил. Все это – в сочетании с отличным знанием своего дела, наблюдательностью, способностью к логическому мышлению и невозмутимостью. От «Рубина» в работах по комплексу торпедного вооружения принимал участие Георгий Новожилов, хозяин 1-го отсека.

Первоначально в группу осмотра входило около 20 человек. Кроме следователей майоров юстиции Данилова и Алюшина, врача-криминалиста 1082-й лаборатории Северного флота Горбунова (который вызывался при обнаружении останков погибших подводников) и упомянутых выше лиц, в нее входили от «Рубина» Анатолий Варламов, хозяин 2-го отсека, Валерий Баруев – прочный корпус, Владислав Николаев – рулевые устройства, а также (в качестве специалистов, понятых и свидетелей) офицеры и мичманы временного экипажа лодки. В эту группу входили также представители ЦНИИ «Гидроприбор», КНИИМ, НИИ «Поиск». Работали все с воодушевлением и профессиональной добросовестностью, не считаясь со временем, обстоятельствами и не жалуясь на трудности. Пусть простят меня все, кого не смог назвать поименно.

Не могу, однако, не сказать несколько добрых слов о временном экипаже «Курска». Он приступил к своим обязанностям, когда отсеки лодки еще не были осушены, и даже раньше. В целом это был экипаж «Смоленска», однотипного с «Курском» подводного крейсера. Офицеры этого экипажа участвовали в спасательной операции 2000 года, в подъеме из-под воды тел погибших подводников. Командир БЧ-5 капитан 2 ранга Сергей Буцких принимал участие в осмотре лежавшего на грунте «Курска» с подводного аппарата.

Зачем был нужен экипаж мертвому кораблю? По многим причинам. Атомная подводная лодка – большое и сложное хозяйство, а у всякого хозяйства должен быть хозяин. Военная прокуратура была формальным «хозяином» на корабле в смысле обеспечения условий для проведения следственных действий. Но после их окончания отсеки и корабль в целом не могли оставаться бесхозными. Поэтому была разработана четкая процедура передачи отсеков временному экипажу. Как только отсек был осмотрен, а тела погибших подводников эвакуированы, протоколы следствия оформлены – отсек передавался временному экипажу, который с этого времени отвечал за порядок в отсеке и сохранность оборудования. К 5 ноября все кормовые отсеки, а несколько позже и 4-й были преданы временному экипажу, и началось обследование техники и конструкций, которое было закончено к концу ноября. В техническом обследовании отсеков экипаж принимал активное участие. Свои разрушенные и смятые приборы моряки узнавали с первого взгляда, потому что видели и обслуживали их ежедневно месяцами и годами. Образно можно сказать, что мы построили этот дом, а они в нем жили.

В конце декабря сменился временный экипаж: прежний должен был уходить в море. Вернувшись из Питера после «новогодних каникул», мы уже не встретили знакомых офицеров «Смоленска», с которыми успели сработаться и сдружиться. Но быстро привыкли к новому экипажу во главе с капитаном 1 ранга В.Лиина. Там тоже оказались отличные ребята, которые так же самоотверженно работали в любую погоду, в том числе в сильные январские морозы.

© ЦКБ МТ «Рубин», 2003

[...назад]
[далее...]

 

Оглавление

А.В.Варламов

Хозяйские заботы

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

 

 

 

 

 

Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Хостинг предоставлен НТЦ «Интек».
© 1997-2010, РПФ.РУ, Submarina.Ru.